Евгений Миронов в чеховской пьесе с экоподтекстом со сцены Театра наций.
Первая работа в России руководителя парижского театра «Одеон» Стефана Брауншвейга. На сцене Театра наций он поставил спектакль, к которому шел почти 30 лет. На счету Брауншвейга около семидесяти постановок по произведениям Брехта, Клейста, Бюхнера, Ибсена, но к Чехову у режиссера особое отношение.
По словам режиссера, ключ к сегодняшней постановке «Дяди Вани» — экологическая тема, которая волнует весь мир. Чеховский персонаж Астров оказался провидцем. Он остро переживает вырубку лесов, как бы указывая нам, потомкам, на глобальные проблемы с экологией в масштабах всей планеты.
Стефан Брауншвейг:
«Мне говорят, я смелый человек — в Россию со своим Чеховым. Часто считают, что если приглашать французского режиссера, он должен ставить Мариво или Мольера. Но мне ближе Чехов, чем Мариво. Если я работаю за границей, мне приятнее иметь дело с писателем именно этой страны. Я уже ставил во Франции «Чайку», «Три сестры», «Вишневый сад». И каждый раз стремился отойти от традиций, условностей, связанных с постановкой этого материала на сцене. Поэтому и здесь я возвращаюсь к точному прочтению Чехова, очищенному от всех наслоений».
«Мне важно войти этим спектаклем в общую экологическую повестку. Климат меняется. Первый раз я приехал в Москву в 1979 году, в феврале было 25 градусов мороза. Сегодня все не так. Теперь если в Москве зимой минус 10, то в Африке вообще невозможная жара. Население африканских стран перемещается в другие климатические зоны, в том числе к нам, в Европу, и это уже миграционная и экономическая проблемы. Все связано: экология, экономика, энергетика. Чем больше мы разрушаем климат, тем к более глобальной катастрофе это ведет. У меня нет готовых рецептов, как исправить ситуацию, но надо будоражить умы, совесть, сознание всего человечества».
Не меняя ни слова из оригинального текста, Стефан Брауншвейг складывает сложный пазл взаимоотношений чеховских персонажей. Войницкий, Астров, Елена Андреевна, Соня — по ходу пьесы каждый по-своему теряет надежду, утрачивает иллюзии, вырывается из паутины своих заблуждений. «Дядя Ваня» — это образ нашей беспомощности, — говорит Стефан. – Можно ли жить, когда идеалы утрачены? Можно ли переосмыслить свою жизнь?»
